Мамочка. Не только ревновать. Она вселила в нее тревогу, она ее смутила, она заполнила ее невинную головку отвратительными чудищами — змеями и птицами.

Белисарио. Какими птицами? Петухами?

Мамочка (рассказывая сказку). И бедная барышня, чуть не плача, думала: "Неужели ему дорога не я, а только моя фамилия и высокое положение моей семьи? Неужели тот юноша, которого я так люблю, — бессовестный корыстолюбец?"

Белисарио. Да нет же! Кто это станет жениться из-за имени, из-за положения в обществе? Еще из-за приданого или будущего наследства, я понимаю. Ну а это — нет.

Мамочка. Насчет наследства все было неправда. Чилийский офицер Хоакин знал, что имение давно уплыло за долги.

Белисарио. Ты запутываешь сказку.

Мамочка. Так что чилийский офицер сказал дурной женщине неправду. Барышня никакого наследства не ждала, а выходило так, что он женится на деньгах, — это казалось ему убедительней. И он обманул не только барышню, но и сеньору Карлоту.

Белисарио. Ту женщину звали Карлота?

Мамочка. Да, ее звали Карлота. (Рассеянно, сама себе.) Но она была неглупа и иногда изрекала неоспоримые истины. Вот, например: "Только отрекшись от любви, может женщина сохранить гордость".

Белисарио. Ну-у, опять ты про свое…

Бормоча что-то сквозь зубы, направляется к своему столу. Мамочка беззвучно шевелит губами, словно продолжая рассказ. Потом засыпает.

Дурная женщина… В сказках таких всегда полно. Значит, и в романтической истории ей самое место. Не робей, Белисарио, учись вот у Мамочки. Бумага все стерпит. Пусть, пусть появятся в моей повести дурные женщины, чем их больше, тем интересней. Две, кажется? Одну звали Карлота, и жила она в Такие в начале века. А другая — индеанка из Каманы, которую в двадцатые годы по неведомой причине какой-то кабальеро высек. (Пишет.) Часто они перепутывались и перемешивались, а потом в сказку попадал и тот перламутровый веер, на котором некий поэт-романтик нацарапал стихи.